ПОРТРЕТ ПРОРОКА В МОЛОДОСТИ

 

Во дворце фараона прохладен бассейн,

Тишина опахал и услада ковров...

Ты ещё ни к чему не готов, Моисей,

Ты к великой и горькой судьбе не готов.

Ты неглуп, но пока беззаботен и пуст,

Ты царевич, ты выше похвал и обид! –

И такому ли явится пламенный куст,

Из которого Яхве с тобой говорит?

 

Лучше ласка рабынь и послушливость их,

Ловчий сокол и свита за правым плечом,

Чем бессилье и гнев у ворот городских,

Где твоих соплеменников гонят бичом.

Лучше жалких отринуть и слабых забыть,

Как предписано кодексом рангов и каст,

Чем, раба защищая, капо зарубить, –

И тобою спасённый тебя же предаст...

 

...Будет жизнь беглеца и пастушья сума,

И не знает ещё ни один звездочёт,

Что погибнут младенцы, что спустится тьма,

Что кровавыми волнами Нил потечёт,

Что пойдут за тобой через дали пустынь

Не колонны героев, а толпы рабов,

Для которых похлёбка дороже святынь!

Моисей, ты ещё ни к чему не готов...

 

Но в обещанный рай, так похожий на ад,

Ты бредёшь по тропе, еле видной в пыли,

Где столетья спустя столько орд и армад

Станут прахом Святой заповедной земли.

А толпа позади тащит ропот и ложь,

Боль, надежду и страх за полтысячи лет...

Ты до края дойдёшь, но за край не зайдёшь

И в пустыне умрёшь, исполняя Завет.

 

И в последнюю ночь, в свой предутренний час,

Уползая за круг запылённых шатров,

Ты прошепчешь во тьму угасающих глаз:

– Ты прости меня, Боже... Я был не готов...

 

 

 

ПОРТРЕТ ЖЕНЫ ПОЭТА

 

Светлей зари! Нежнее лала! Заманчивей звезды вдали! –

Наверно, всех сравнений мало, чтоб рассказать о Натали.

Под люстрами – сама луч света! – едва она входила в зал,

Пылали щёки у корнета, лишался речи генерал.

Ах, если б не наказы мамы поостеречься от забав...!

 

И тут возник вот этот самый – мал ростом, странен и лукав.

Лик тёмен, как сожжён в пустыне, зеницы – пристальная мгла,

Но вдруг светлы, а то и сини, и зорки, будто у орла.

Сам строен, и танцует дивно, все говорят – в стихах велик,

И шутит дерзко и зазывно, и слухи есть, что чаровник!

 

Венчались. Муж явился пылким! В подглазьях по утрам круги...

А дальше – счёт гостям и вилкам, беременности и долги,

Близ дома громыханье бричек, зимой не спишь из-за саней.

Да, гений муж, но не добытчик! ...Пегас ведь тоже из коней,

А не годится для упряжки, хоть сам не ведает того,

И как понять жене-бедняжке судьбу крылатую его?

 

К простому тянется натура, и так ли важен ей талант,

Когда искусно строит куры голубоглазый эмигрант,

Хоть и не князь, но белой кости; и что же делать, например,

Когда зовёт подружка в гости, а там красавец кавалер?

 

Уйти! Немедля! Но осталась... А дальше темень и секрет...

Потом подружка постаралась, и что-то там проведал свет,

И словно высвистанный бесом, поднялся сплетен хоровод:

– У Пушкиной роман с Дантесом? Ну погоди же, рифмоплёт!

 

Ах, этот шабаш оскорблённых чужим талантом сволочей,

Ещё с Лицея обозлённых занозами его речей,

Рифм, эпиграмм! А с ними вместе теперь торжествовать могли

Все те, кто долго жаждал мести к ним равнодушной Натали!

 

Дом стал угрюм и будто зыбок, а на прогулках по Сенной

Тянулся шлейф полуулыбок и взглядов за её спиной.

Она к священнику сходила, что с Александром их венчал,

Молилась и поклоны била, а муж молчал, молчал, молчал.

 

Молчал с детьми, молчал в постели, молчал – как исчезал вдали.

Когда же в январе с дуэли его на санках привезли,

Он ей за сутки до ухода шепнул с хрипением в груди:

– Будь в трауре по мне два года, а после замуж выходи... –

И умер, и, как нам известно, в обитель тайно увезён.

 

Всё прочее неинтересно: она была, пока был он.

Семь лет говела и вдовела, в дому возилась день-деньской,

Слезу пускала то и дело. Потом посватался Ланской.

Вновь дети, двое или трое, и можно не считать рубли...

 

Из-за Елены пала Троя, а Пушкин – из-за Натали.

Сошлись события и даты, кровавый пестуя росток,

И женщина ли виновата там, где владычествует рок?

И стоит ли пенять напрасно тому, что выше наших сил?

Да, Натали была прекрасна! Недаром он её любил...

 

 

 

 

ШУТ

 

Удел шута – острить и кувыркаться,

Когда король не болен и не зол.

Но, господа, однажды может статься,

Что шут и сам взберётся на престол.

Без короля никто ему не страшен,

Никто не лупит сапогами в зад!

Уже герольды возглашают с башен:

– Ура шуту! Да здравствует! Виват!

 

Он гульфик свой поправит величаво,

Он будет прыгать с правильной ноги

И раздавать налево и направо

Медальки из раскрашенной фольги,

Разучит жесты, позы и фигуры,

Огромный глобус втащит в кабинет

И ввяжется в такие авантюры,

Откуда, в общем, выхода и нет.

 

Другим царям глядеть смешно и странно,

Как в той игре, где много на кону,

К столу допущен в качестве болвана,

Проигрывает шут свою страну.

И всё спустив на их краплёной карте,

Впадая то в патетику, то в крик,

Он продолжает в показном азарте

Изображать, как славен и велик!

 

Но в постоянном ожиданье краха,

Пугая слуг, потея и крича,

Шут ночью просыпается от страха,

Увидев сон про суд и палача...

 

 

 

 

 

НА СМЕРТЬ ЕВТУШЕНКО

 

И он ушёл – несбывшийся мессия,

Вонзивший в нашу память, как стилет,

Что и́дут сне́ги белые в России

И что поэт в ней – больше, чем поэт.

Громкоголос, хотя собой невзрачен

И несколько, пожалуй, узкогруд,

Он был, как лозунг, звонко однозначен,

Без многоточий, слабостей и смут.

 

В ту оттепель в отечестве подталом,

Привычном к диктатуре и войне,

Не тайное читателю шептал он,

Но грохотал народу и стране.

В расчёте на века и легионы

Он жёг в себе вулкан, а не свечу,

Он наполнял стихами стадионы

И президентов хлопал по плечу.

 

И мы в преддверье нового морозца,

Сутулясь под болоньевым плащом,

Признали в нём поэта, знаменосца,

Актёра и бог весть кого ещё.

И очень быстро позабыв, что гений

Великой безыскусности сродни,

Он разучился жить в тени сомнений

И просто разучился жить в тени.

 

Как парус – исключительно по ветру! –

Его тащил к рукам приросший флаг.

И что осталось признанному мэтру,

Помимо наступлений и атак?

А ветер дул в безвре́менье и горе,

В раздоры наций, в горький эпилог,

И замолчали все фанфары вскоре,

А он без них писать уже не мог...

 

Потом, когда страна упала в кому

И злые тучи небо замели,

Он тихо удалился в Оклахому

На дальнем полушарии Земли.

Себя читал подолгу – и казалось,

Что он, как прежде, громок и велик,

И больше ничего не оставалось

Ему среди своих умолкших книг.

 

Недавно прозвенел надмирный зуммер,

И он ушёл в зияющий проём.

Поэт? паяц? актёр?... Но вот он умер,

И мы с печалью думаем о нём.

 

 

 

 

ГУБАЙДУЛИНА В ГЕРМАНИИ

 

Здесь не назовут по отчеству.

Здесь, по-старчески ссутулена,

Музыки и одиночества

Ищет фрау Губайдулина.

Сания́, Софи́я, Сонечка,

Пифия с глазами детскими...

Иногда вздохнёт тихонечко,

Вспоминая дни советские.

 

Тиф. Казань. Войны пожарище.

Звуки, вечно непокорные.

Ну а после со товарищи

Угодила в списки чёрные.

– Формалистов и изменников

С их послушными холопами

Не потерпим! – рявкнул Хренников.

Композиторы похлопали...

 

Десять лет – полусвободная,

В полполёта, в полдыхания...

В девяностые голодные

Пригласила жить Германия.

Домики, вьюнком увитые.

Деревца клонятся кронами.

Дирижёры знаменитые

К домику идут с поклонами.

 

И дослушав речи плавные,

Долго смотрит на закат она,

Думая, а всё же главное,

Что навек она – Асгатовна,

Что в её татарском облике –

Даль степная, юрта тесная,

Что в закатном дымном облаке

Ждёт её Казань Небесная,

Что без памяти о родине

Не даны душе пророчества,

Что живёт уютно вроде бы,

Но без отчества, без отчества...

 

 

 

 

БРОДСКИЙ И РЕЙН В ВЕНЕЦИИ

 

Шли два поэта древним городом,

Два разных – как лицо и лик.

Один, немного схожий с вороном,

Был славою равновелик

Палаццо с именами гордыми,

Мостам в отметинах времён,

Химерам с каменными мордами,

Ажурной строгости колонн...

 

Но мало уделял внимания

Им гений и лауреат.

Он не обдумывал заранее

Улыбок, реплик и цитат,

И потому звучал естественно

Его небрежный говорок,

Порой сменяемый торжественным

Напевом чуть картавых строк.

 

Стихи читал он просто вроде бы,

И так читал их он один,

Отторгнутый от русской родины,

Но с ней мучительно един.

И боль, таланту соразмерную,

Себе, быть может, вопреки,

В стихи он прятал – как, наверное,

Калека прячет полруки.

 

Второй же сбоку брёл стоически,

Вставляя фразы невпопад.

Он не был личностью трагической

И дома вырастил свой сад.

Но и его планиду пёструю

Шторма кидали вверх и вниз,

И стрелы, хищные и острые,

Лишь чудом мимо пронеслись.

Он выжил между лютой стужею

И пыльной горечью разрух...

 

И я не знаю, чья же лучшею

Была судьба у этих двух.

 

 

 

 

ВНУК

 

Мальчик, на Маленького принца похожий,

Родившийся в августе ближе к рассвету,

Сын моей дочери, в детстве тоже

Не прибиравшей свою планету...

 

Мальчик, вдруг возникающий рядом

И в ту же секунду везде где угодно,

Глядящий на мир придирчивым взглядом,

Ещё не наученный жить несвободно...

 

Он рукастее осьминога,

Быстрее гепарда, ловчей обезьяны...

Три года – это, конечно, немного,

Но так увлекательно, шумно и странно!

 

Жаль, не расскажут ни Мессинг, ни Ванга,

Как жизнь обойдётся с созданием звонким,

В котором смешной, улыбчивый ангел

Легко уживается с дьяволёнком.

 

Пусть умным он вырастет и отважным,

Пусть к цели мчится быстрее звука!

И очень хочется, чтоб однажды

Он написал бы стихи для внука...

 

 

 

 

ВЫСОЦКИЙ

 

Он вырос некрасивым, но приметным

Среди московских каменных трущоб.

Он пел про юность на Большом Каретном,

Про долг, и честь, и многое ещё.

На всех своих орбитах неформален,

Он стал актёром как-то между дел.

Сказал Любимов: «Пьёт... Но гениален!» –

И он играл, любил, и пил, и пел.

 

И загремели Гамлет, и Хлопуша,

И слава, и скандальная молва,

А он, себе и музыке послушен,

Россию перекладывал в слова.

В нём хриплая, бунтующая сила

Творила свой прекрасный беспредел:

Швыряла в пропасть, в небо возносила!

И он играл, любил, и пил, и пел.

 

Его душа работала двужильно

В пересеченье света и теней.

Он стал звездой Таганки и Мосфильма,

Рвал паруса и взнуздывал коней.

И так он был Мариной озабочен,

Что где там спальня! – континент гудел! –

Летал в Париж с букетами – и очень

Её любил! ...Играл, и пил, и пел.

 

Ему хотелось удостоверенья,

Что он поэт! Чтоб подпись и печать!

В СП хотелось! – но Андрей и Женя

Предпочитали сдержанно молчать.

Потом писали, что и были б рады,

Да запретил тот самый «здравотдел»!

Высоцкий умер в дни Олимпиады.

Наотмашь умер – как играл и пел.

 

Страна умолкла, сжав сердца и губы,

Не веря, что она отныне без...

Когда уходят те, кого мы любим,

Молчание спускается с небес.

Что он поведал Богу, я не знаю.

Всевышний сутки молча просидел,

Потом сказал:

                – Я грешника прощаю!

Я б тоже там играл, и пил, и пел...

 

 

 

 

ПОРТРЕТ ПАЛАЧА

 

Есть знакомый один у меня,

Вроде дальняя даже родня:

Доктор физики, холост, угрюм,

Гладит сам себе чёрный костюм,

А рубахи ему не с руки –

Гладит только лишь воротники.

 

Он приходит под вечер, и с ним

О политике мы говорим,

О хоккее, и как всё не так...

Пьёт он только хороший коньяк

И готов обсуждать до утра

Время Грозного или Петра.

 

О себе – никогда, ничего.

Знаю, кафедра ценит его,

Но он мнителен, резок и зол,

И с коллегами дружб не завёл,

И корит лаборантку при всех

За короткую юбку и смех.

 

Снова поздняя ночь на дворе.

Снова наш разговор о Петре:

Царь ли страшен? Страна ли плоха? –

И, не ведая в этом греха,

Доктор скажет:

                         – Чтоб всё изменить,

Надо было казнить и казнить!

 

(Площадь. Дыба. Кровавый настил...

Он бы многих, наверно, простил,

Но, увы, уравненье добра

Не решается без топора!)

 

А потом он уходит домой,

Очень искренний, очень прямой,

И как будто бы он в клобуке,

И как будто бы кровь на руке...

 

 

 

 

ШАМАН

 

В намоленной старой яранге,

Гоняя тaбaчный туман,

Под бубен и ржавые банки

Весну выкликает шаман.

Давно ей пора бы явиться,

Ведь ждут с нетерпеньем её

И люди, и рыбы, и птицы,

И всякое в тундре зверьё.

 

И ради предвечного хора

Охоты, весны и любви

Стоградусный спирт с мухомором

Взыграют в шаманьей крови,

И он, как аркан над оленем,

Над миром взметнёт волшебство,

Которое в ста поколеньях

Сплетало всё племя его.

 

Заката кровавая рана

В зазвёздную спрячется тьму,

И боги услышат шамана,

И предки помогут ему.

На позднем рассвете он выйдет

Усталым, голодным, худым

И в узкие веки увидит

Мир солнечным и голубым.

 

Он сядет на парке измятой,

Он телом к земле припадёт,

А в мае придут оленята,

И нерпа на берег придёт,

И ягель распадки обложит,

И рыбой наполнится сеть,

И мальчик родится, быть может,

Умеющий слышать и петь...

 

 

 

 

HOMO POETICUS

 

Нахлебавшись лиха, славой не согреты,

Доживают тихо русские поэты.

В кривенькой слободке после всех скитаний

Мрут они от водки и воспоминаний.

 

Слушать старика мне довелось когда-то.

Он ронял, как камни, имена и даты,

Говорил спокойно, что судьбой не вышел,

Что писал достойно, что на зоне выжил.

 

Анечка и Боря слушали, хвалили...

Славен путь их горький, а его забыли.

Не вошёл в анналы! Лишь пылится где-то

В тощеньких журналах дюжина сонетов.

 

Были в жизни дали, чуждые пространства,

Только не совпали сердце и гражданство.

Был, как все, приличен, сыт и осупружен,

Но в таком обличье стал себе не нужен.

 

Ведь кому расскажешь, что твоя дорога

Там, где словом свяжешь мир, себя и Бога?

Мир, себя и Бога – и чтоб жребий сбылся...

Не судите строго. Он таким родился.