Песня акына

 

Ты запомни: жизнь не только праздник.

Видишь, я уже седой старик.

Было время — мы искали правду,

Чтобы все сказать ей напрямик.

 

Век тогда не меряли часами.

Путь к извечным истинам нескор.

Надолго срастались с парусами,

Отдавали судьбы воле гор.

 

Неудачи нас не омрачали.

Сколько раз, в зубах сжимая стон,

На волненье сердца отвечали:

«Верим. Будем верить и найдем!».

 

Может, повезло мне в жизни больше,

Или свыше я замечен был,

Или путь мой был прямей и дольше,

Только — первым я ее открыл!

 

Раз в пути меня застигла буря.

Ночь в горах — ты знаешь — не сестра!

Вдруг из мрака смутная фигура

Вышла и уселась у костра.

 

Разглядел я и — мороз по коже —

Чьи-то безобразные черты.

И спросил с тревогой: «Кто ты, боже?»

И она ответила: «Я — ты.

 

Удивлен? Что ж, от тебя не скрою,

Я давно стою у той черты.

Среди всех, кто вышел в путь за мною

Чем-то мне меня напомнил ты».

 

Обожгла меня упрямым взглядом:

«Или ты открытию не рад?

Что же ты хотел трудам  в награду —

Радуйся, ты мной теперь богат!

 

Посуди, как я искала встречи,

Выбирала лучший свой наряд…

Посмотри в глаза мне, человече —

Отчего находке ты не рад?»

 

Догорал костер. И ночь спустилась,

Глядя мне в глаза глазами лет.

А молчанье длилось, длилось, длилось

И казалось, слов ответа нет.

 

Я ответил Правде: «Ты в обиду

Не прими, что я тебе скажу.

Только — очень страшная ты с виду,

Как тебя я людям покажу?

 

Мы тебя искали, как спасенье,

Даже тех, кто нами был любим,

Отправляясь в путь, ценой прощенья,

Нарекали именем твоим.

 

Долго мы в мечтах тебя ласкали.

Долго ты служила вещим снам...

Не такую мы тебя искали.

Как некстати ты открылась нам!

 

За людские долгие страданья

Кто посмеет, ты меня прости,

Вместо белоснежного созданья

Черные лохмотья принести.

 

Люди скажут: Нам такой не надо!

Досыта натешатся враги...»

И тогда заговорила Правда,

И она сказала: «Ты — солги

 

Обо мне! Но помни непреложно,

Пронеси с собой к закату дней —

Только правде в этом мире можно

Лгать во имя святости своей!»…

 

Жизнь — она давно уже не праздник.

Но куда бы не легли пути,

В нас живет святая жажда правды

И безумный страх — ее найти!..

 

 

Камень

 

Я лежал на тропе, что верблюды, ища водопой,

Проторили в песках под звездой караванных распутий.

Где прохожий встречал свой недолгий желанный покой,

И исполненный сил удалялся в исканиях сути.

 

Я лежал и не думал. А если и думал порой —

Камень как человек, и ни в снах, ни в мечтах не повинен —

Снились мне облака и орел над далекой горой.

И еще — как уносят меня на натруженных спинах.

 

Но кому из устало бредущих понять мой мятеж?

Не хватало еще, чтобы камни дружили с стихами!

И они проходили дорогой трудов и надежд.

А меня заносило песками и жалило мхами.

 

Только раз улыбнулось мне счастье — седой пилигрим

Сгоряча рассудив: «На пути этот камень некстати!»,

Наклонился ко мне… Но в смятеньи застыл перед Ним.

И прошел стороной. Ибо знал: так задумал Создатель!

 

Так же бился родник, обещаньем прохлады маня,

И сужалась тропа, приглашая к полуденной лени…

И они постелили циновки на месте меня.

И испили воды. И присев, разогнули колени.

 

Годы-солнца текли. И струился барханами зной.

И казалось мне, сны мои стали теснее и строже.

И грубели морщины на том, что зовется щекой,

И песчинки царапались в том, что зовут они кожей...

 

 

Шахматы

 

Как трудно к вискам привыкают седины!

И все ж, предсказанья бедны и стары.

Но — шахматы! Этот немой поединок

Ведем, благородно наморщивши лбы.

 

Поверить ли, этот этюд — как с натуры:

Со мной, в чем-то белом и рвущейся в бой,

Ты вежлив. Ты в черном. И трогать фигуры,

Как в жизни, пытаешься левой рукой.

 

Нечаяннен ход. И несносна погода —

Взрывается ветер звериной тоской.

Бывали и дольше бои, но  — полгода,

Локтями упершись. Над желтой доской?

 

Не может быть. Это не мы! В самом деле,

Мы здесь. Мы сейчас. Мир стоит за спиной.

И нами всего лишь на миг овладели

Бесшумные тени над Ниццей ночной.

 

И нет продолженья — кровавого пота

Не пролито. Ночь опускается в день.

И нас в миттельшпиле настигла зевота.

И эндшпиль нам стало разыгрывать лень...

 

 

Стены сдвинуты...

 

Стены сдвинуты. Вот она - белая месть мудреца

Или последняя пристань растерянной книжности.

И пустота неизбежности. Но до конца

Перемещения я достою в неподвижности.

 

Не дожидаясь - вживаясь, врастая в творца

Перестановок. И в ноги моей виноватости

Съехавший стол опрокинется навзничь с торца

И неуклюже смутится своей угловатости.

 

Переселениям передоверив уют,

Из переполненных комнат проемной бесплотности

Преданных птиц с чьей-то легкой руки продают,

Переиначив значение их перелетности.

 

Не преступление, но - переписан пролог.

Переворотов и смуты слепые предвестники,

Пристальны окна. И перекосившись, порог

Переползает себя и выходит на лестницу.

 

Сорванной крышей раскатана под ноги жесть.

Сдержанным жестом в дверях остановлена вежливость.

Вот она, вот она - мудрости белая месть.

И перепутие. И пустоты неизбежность.

 

 

 Как алхимик над тайною некой...

 

Как алхимик над тайною некой,

Как над кладом зарытым богач,

Надо мною стоят время-лекарь,

Птица-песня и память-палач.

 

Днем и ночью, в любую погоду,

Расставаньем латая беду,

Время пятится в прошлое, годы

За собой уводя в поводу.

 

И поскольку все в мире известно

До конца, непонятно, чему

Все еще удивляется песня

В золоченном своем терему.

 

Но отмерив и взвесив минуты,

В табуне мирно дремлющих дней

Память ловко и бережно путы

Расплетает и будит коней.

 

И рванутся они - стремя в стремя,

Воскрешая улыбки и плач!

И в смятеньи оступится время,

Вскрикнет птица и дрогнет палач.

 

Им такие откликнутся дали,

Их такие окликнут пути,

Где вода утоляет печали

И приносит удачу в горсти.

 

И о том, что под небом не тесно,

И о том, что свобода - вольней,

Будет петь окрыленная песня

Сквозь решетки темницы своей.

 

И тогда я надежды не скрою:

Хоть разок, ненароком, пусть в снах,

Но, быть может, раскаются трое

В своих теплых и темных делах.

 

Только ради порядка на свете

И для равенства всех нет и да,

Станут снова забрасывать сети.

И пустыми придут невода!

 

И не жаль отгоревшего века!

Пусть, склонясь, как над пашнею грач,

Надо мною стоят время-лекарь,

Птица-песня и память-палач!

 

 

 

Так я себе снился...

 

Так я себе снился - непонятой птицей,

Обманутым ветром, упавшей ресницей,

То горстью скупой прошлогоднего снега,

Степных табунов безудержностью бега.

И в церкви пустой, где молиться не в силах,

А только молчать - я о чем-то просил их.

И лики печально главами кивали.

Я понял не все, догадался едва ли,

Что колокол ближе - к земле или к небу -

Неважно… А ты торжествуешь победу

На сцене пустой, как роман без героя.

Я в третьем ряду. Нас то двое, то трое,

То нет нас. И боль возникает не в стоне,

Не в крике… Как громко сомкнулись ладони…

А ты торопливо: 'спасибо, не надо',

И смотришь поверх полувидящим взглядом.

И все. И уходишь. Устало. Ссутулясь…

А я - первоклашкой - коленом на стуле

Смотрю тебе вслед, и поверить боюсь:

Так ты себе снился? - Так я себе снюсь!

 

           Комментарии

Ваш комментарий появится здесь после модерации
Ваш электронный адрес не будет опубликован