Эннабел

Там, у моря, где корабли

Городской сторожили сон,

Я жила на краю земли -

Там смыкались края времён:

Рядом амфоры, крейсера,

А на стенах следы от пуль,

И стекала волной жара,

Наполняя собой июль.

Там, у моря, где край земли

И бескрайняя синева,

Только там у меня могли

Собираться в строки слова.

А на кладбище, где полынь,

Где кусты заслоняли свет,

Камень помнил язык пустынь –

И читала я: «Алеф… Бет…».

Ничего – вне этих отрад,

И как водится – никого.

Виноград в окне, вертоград

Одиночества моего.

Но давно предсказал Эдгар,

Что подует ветер с высот

И в чужой холодный кошмар

Навсегда меня заберёт.

Тут всю зиму не тает снег,

В чёрно-белом приходит сон,

Чёрный бродит в нём человек,

В мысли чёрные погружён.

Ничего не вернуть назад,

И, как водится, – никого.

Лишь на кухне капли стучат

Одиночества моего.

 

 

 

 

Шагом печальным и величавым

 

Шагом печальным и величавым

Гендель ведёт сквозь сорные травы,

колокол бьет голосом медным -

Гендель ведёт поступью мерной.

У сарабанды привкус фатальный,

медь переплавлена в серую сталь, но,

сталь обвивая музыкой гибкой,

плачем вступает тихая скрипка.

Скрипка заката, скрипка печали,

выше зовёт она, словно в начале

жизни и света, смысл обещая,

и тянется дальше нота – до края.

Или, вступая в сценарии  бала,

скрипка, ты всё-таки опоздала,

и нам остаётся только оплакать

этот проём опустелого знака,

этот сквозняк на исходе эпохи:

медные капли, скрипичные вздохи,

огненным папоротником агоний -

сердце на обожжённой ладони,

над лабиринтом оплавленных  вен, где

болью смычковой властвует Гендель,

прежде чем в складках скомканной  ткани

засеребрится иней молчанья.

 

 

 

 

 

Голос горлицы

 

Крымчаки и евреи…  Прерывистый голос цикады

Повествует о вечности в царстве кудлатой травы.

Здесь - кончается время и точит бессильно ограду.

Там – остывшие жерла печей и расстрельные рвы.

 

Те, кто в них не попал и вошёл в это царство покоя -

Сросся с терпкой землей, каменистой, прогретой насквозь, -

Спят над морем, и вечность закутала их в голубое,

И в рядах кипарисов проулок летит под откос.

 

Растекается сон, застывая стеклом Карантинной

Длинной бухты, где вольные чайки живут и нырки,

Одинокий миндаль, изогнувшись, цветенье раскинул

И на древние камни, как капли, падут лепестки.

 

Голос горлицы плачет опять, но не встанут, не встанут.

В износившемся мире не верится в клёкот весны.

Плачь, голубка, зови!   Но у времени пусто в карманах.

Там теперь только сны - голубые, полынные сны.

 

 

 

 

Маленькая баллада об августе

11 августа 1942 года - день массовых казней оккупантами в Змиевской балке.

 

                                Памяти всех

 

Она привязала к себе детей

И в реку с ними вошла.

Вода была молока теплей,

Была прозрачней стекла.

Был пламенный август, стояли дни,

Когда купаться легко.

И в воду донскую вошли они,

Как в нежное молоко.

Но не было им пути назад,

Их берег больше не ждал,

А в балке предутренний стук лопат -

Как близкой беды сигнал.

У жизни случился такой изгиб,

В котором нельзя вдохнуть,

И самой тяжёлой из древних глыб

Перегородило путь,

Случился бешеный разворот

Теченья глубинных вод,

И время уже не текло вперед –

Остановило ход.

Стояли жаркие, злые дни,

И не было дней страшней,

И в тёплую воду вошли они,

Чтобы остаться в ней.

 

 

 

Баллада о городе С.

 

В тех широтах, где я никогда не жила,

Над стеклянной водой наклонилась ветла

И луна заплетает ей косы,

Будто сторож она этих призрачных мест:

Возле старой каплицы рассохшийся крест

Наклоняется знаком вопроса.

 

Край увяз в тишине, загустевшей, как мёд,

Лишь на станции колокол редко вздохнёт

И надолго заглохнет в тумане, -

Он, спустившись к утру, голубым обволок

Сосны, розы костелов, полынь синагог, –

Что здесь ищет вельможная пани?

 

Ничего не найдется, ты видишь - одни

Огороды, сараи, косые плетни,

Травы сизые, топи да гати,

Семинарии густо-багровый кирпич.

Паровозный гудок, гулко ухает сыч,

Шёпот речки ленив и невнятен.

 

Или так шелестит облетающий лес?

Что ты можешь искать в сонном городе С.?

Скрип телеги?  Ворчанье собаки?

Или память ты ищешь? -  Немая зима,

Керосином облитые, тают дома,

Превратившись в пылающий факел.

 

Пепел вьется до неба, до блеклых высот,

Пани ищет тот дом?  Что здесь пани найдёт?

Остов печи?  Крючки-шпингалеты?

Ветер воет в ветвях отдалённых ракит,

А разбуженный лес шелестит, шелестит,

Темным тающим снегом одетый.

 

Стон деревьев, костёлов, дворов, синагог

Заплетается слёзной струной в кровоток,

Оттесняя гекзаметры моря,

И придушенный плач неумолчной струны

Вьётся даже сквозь яростный грохот волны,

В резонанс попадая и вторя.

 

Слышишь?  Горькая нота звучит в забытьи.

Мой венок опускаю на воды твои -

Омывается память, струится,

И несёт её тихая эта вода

В те широты, где я не жила никогда,

Где рассохшийся крест и каплица.